ПРОЗА

[Годдей! (Витьок)]

Ладна... Паэзия - паэзией... А как вам проза!!!?
Армейская - задушевная!!! http://pdrs.dp.ua/doska/index.php/topic,1941.0.html

[НащилавекЪ]

Ты полный свидомит, и ник у тебя соответствующий.
Царем Спарты был именно Леонид. И Фермопильский проход от персов, в 480 г. до н. э., вместе с 300 спартанцами защищал именно он. И погиб, кстати, там же.
Историю, майдаун, учи. Хотя бы школьный курс.
Ни хрена сами, кроме свидомых агиток, не знаете, а еще поучать тут вздумали.
В БАбруйск, жЫвотные!

Фермо-Пилы: проход русской Славы.

Дело было в Пенькове, которыи гораздо позже у Фермо-Пилы переделали.

В те далёкие доисторические времена восседал на спартаковском престоле Константин БескОв. Министром пропаганды при государе служил Володимир МослаченковЪ, изречение которого – "прекрасный стелющийся вспаривающий цельность обороны соперника пас Юрия Гаврилова!" (с) – известно каждому школьнику, т.к. вошло в канонический (МП) учебник по физкультуре.

Отжэ звали царя не Лэонид никакой, а Канстантин БескОв. И загадала царю желание сожительница евонная Василиса Преклассная. Испей мол царь-батюшка из Кубка Чемпионов, которым другие пользуюцца, и сразу после пользования чимпионами становяцца. От жеж гадюка, пентагоном завербованная! Знала, где слабое место у царя находицца!

Послушал царь Константин бабу и двинул в Эвропу богопротивную(МП.)
А с ним ограниченный контингент прибыл, 300 героев-спартаковцев, уболевальнеков биссташных красно-белых, шоб при содействии иранских пролетариев кубок заветный у НАТЫ отобрать.

Подпендосский ФК "Фермопилы" нашим стрелку в ущелье забил, а потом струсили гады и не явилися. Ноччю герои-спартаковцы, от скуки шмурдячку накативши и давай пестни орать, автора Русоо-старшего: гуд бай ман лав гуд б-а-а-ай, и флагАми красно-белыми размахивать.

Введённые в заблуждение иранские таварисчи их за НАТОвцев приняли, и как жахнут бомбой ядрёною! Вобщем, все умерли, тока БескОв спасся, ув ниво аднаво противогаст исправный имелся.

Так шож вы мне тута про Лэонида Ильича торочытэ, который был всево-нАвсево мелким политическим деятелем времён Константина БескОва!

[Годдей! (Витьок)]

Пионерка

Одна пионерка с бабушкой попала в оккупацию, и у них поселился Фашыстский Офицер. Однажды Офицер позвал в гости других офицеров, тоже Фашыстов, чтобы выпить шнапсу за победу германского оружия, и велел Пионерке приготовить им супу.

Пионерка решила помочь Красной Армии и всыпала в суп полкило крысиной отравы.

Когда она принесла Фашыстам суп, те сразу закричали: что, мол, это так воняет? «Да нет, ничего, — говорит Пионерка. — Очень вкусный супчик, кушайте на здоровье». «Неет! — говорят эти сволочи. — Ты давай сама сначала покушай».

Пионерка села есть суп, съела две ложки, её тут же вырвало, она извинилась и стала есть дальше. Съела весь суп, ну и померла, конечно.

Вот так Фашыстские Изверги убили Пионерку.

[Жэка Замятин, корабел]

Евгений Иванович Замятин[/size]

Десятиминутная драма

[/font]





Трамвай № 4, с двумя желтыми глазами, несся сквозь холод, ветер, тьму вдоль замерзшей Невы. Внутри вагона было светло. Две розовые комсомолки спорили о Троцком. Дама контрабандой везла в корзинке щенка. Кондуктор тихо беседовал с бывшим старичком о Боге. Кроме автора, никто из присутствующих не подозревал, что сейчас они станут действующими лицами в моем рассказе, с волнением ожидающими развязки десятиминутной трамвайной драмы.
Действие открылось возгласом кондуктора:
– Благовещенская площадь, – по новому площадь Труда!
Этот возглас был прологом к драме, в нем уже были налицо необходимые данные для трагического конфликта: с одной стороны – труд, с другой стороны – нетрудовой элемент в виде архангела Гавриила, явившегося деве Марии.
Кондуктор открыл дверь, и в вагон вошел очаровательный молодой человек с нумером московских «Известий» в руках. Молодой человек сел напротив меня, старательно подтянул на коленях нежнейшие гриперлевые брюки и поправил на носу очки.
Очки, разумеется, были круглые, американские, с двумя оглоблями, заложенными за уши. В этой упряжи одни, как известно, становятся похожими на доктора Фауста, другие – на беговых жеребцов. Молодой человек принадлежал к последней категории. Он нетерпеливо бил в пол лакированным копытом ботинка; ему надо вовремя, точно попасть на Васильевский остров к полудеве Марии, а кондуктор все еще задерживал на остановке вагон и не давал звонка. Впрочем, кондуктора нельзя винить: не мог же он отправить вагон, пока там не появится второй элемент, необходимый для драматического конфликта.
И наконец он появился. Он вошел, утвердил на полу свои огромные валеные сапоги и крепко ухватился за вагонный ремень. Ни для кого, кроме него, не ощутимое землетрясение колыхало под его ногами, он покачивался. Покачиваясь, плыл перед ним чудесный мир: две розовые комсомолки, замечательный щенок…
– Тютька, тютька… Тютёчек ты мой!
Он нагнулся – погладить щенка, но невидимое землетрясение подкосило его, и он плюхнулся на скамью рядом со мной, как раз напротив лакированного молодого человека.
– Н ну… Н ну, и выпил… Ну, и что ж? – сказал он. – Им мею полное право, да! Потому – вот они мозоли, вот, глядите!
Он продемонстрировал трамвайной аудитории свои ладони и тем избавил меня от необходимости объяснить его социальное происхождение: оно и так очевидно. И, очевидно, не случайно, волею судьбы и моей, они были посажены друг против друга: мой сосед в валенках и лакированный человек.
Очки у молодого человека блестели. И блестели зубы у моего соседа – белые, красивые – от ржаного хлеба, от мороза, от широкой улыбки. Покачиваясь, он путешествовал улыбкой по лицам, он проплыл мимо розовых комсомолок, кондуктора, дамы со щенком – и остановился, привлеченный блеском американских очков. Молодой человек почувствовал на себе взгляд, он беспокойно зашевелился в оглоблях очков. Белые зубы моего соседа улыбались все шире, шире – и наконец в полном восторге, он воскликнул:
– О! Ну, до чего хорош! Штаны то, штаны то какие… красота! А очки… Очки то, глядите, братцы мои! Ну, и хорош! Милый ты мой!
Комсомолки фыркнули. Молодой человек покраснел, рванулся в своей упряжи, но сейчас же вспомнил, что ему, архангелу с Благовещенской площади, не подобает связываться с каким то пьяным мастеровым. Он затаил дыхание и нагнул оглобли своих очков над газетой.
Мастеровой, не отрываясь, глядел в его очки. Вселенная, покачиваясь, плыла перед ним. Земля в нем совершила полный оборот в течение секунды, солнце заходило – и вот оно уже зашло, белые зубы потемнели. На лице была ночь.
– А и бить же мы вас, сукиных детей, будем… эх! – вдруг сказал он, вставая. – Ты кто, а? Ты член капитала, вот ты кто, да! Будто газету читаешь, будто я тебе не шущест вую! А вот как возьму, трахну тебе по очкам, так узнаешь, которые шуществуют!
Газета на коленях у прекрасного молодого человека трепетала. Он понял, что его василеостровское счастье погибло: в синяках, окровавленному – нельзя же ему будет предстать перед своей Марией. Двадцать пар глаз, ни на секунду не отрываясь, следили за развитием приближающейся к развязке драмы.
Мастеровой подошел к молодому человеку, вынул руку из кармана…
Здесь, по законам драматургии, нужна была пауза – чтобы нервы у зрителей натянулись, как струна. Эту паузу заполнил кондуктор: он торопился к месту действия, чтобы выполнить свой долг христианина и главы пассажиров. Он схватил мастерового за рукав:
– Гражданин, гражданин! Полегче! Тут не полагается!
– Ты… ты лучше не лезь! Не лезь, говорю! – угрожающе буркнул мастеровой.
Кондуктор поспешно отступил к дверям и замер. Трамвай остановился.
– Большой проспект… ныне проспект Пролетарской Победы! – пробормотал кондуктор, робко открывая дверь.
– Большой Проспект? Мне тут слезать надо. Ну, не ет, я еще не слезу! Я останусь!
Мастеровой нагнулся к американским очкам. Было ясно, что он не уйдет, пока драма не разрешится какой нибудь катастрофой.
Слышно было взволнованное, частое дыхание комсомолок. Дама, обняв корзину с щенком, прижалась в угол. «Известия» трепетали на гриперлевых брюках.
– Ну ка! Ты! Подними ка личико! – сказал мастеровой. Прекрасный молодой человек растерянно, покорно поднял запряженное в очки лицо, глаза его под стеклами замигали. Трамвай все еще стоял. У окаменевшего кондуктора не было силы протянуть руку к звонку. Мастеровой шаркнул огромными валенками и поднял руку над «членом капитала».
– Ну, – сказал он, – я слезу и, может, никогда тебя больше не увижу. А на прощанье – я тебя сейчас…
Кондуктор, затаив дыхание и предчувствуя развязку, протянул руку к звонку.
– Стой! Не смей! – крикнул мастеровой. – Дай кончить! Кондуктор снова окаменел. Мастеровой покачался секунду, как будто прицеливаясь, – и закончил фразу:
– На прощанье… Красавчик ты мой – дай я тебя поцелую!
Он облапил растерянного молодого человека, чмокнул его в губы – и вышел.
Секундная пауза – потом взрыв: трамвайная аудитория надрывалась от хохота, трамвай грохотал по рельсам все дальше – сквозь ветер, тьму, вдоль замерзшей Невы.

1929

http://az.lib.ru/z/zamjatin_e_i/

[Наш чилавек]

Жэка Замятин отстал. Отстал от своих, от патрульной группы. От проклятого вонючего сухпайка и постоянного страха быть убитым часто сводило живот, и он отбежал от БТРа всего 20 метров присесть под забор. Заборы в украинской деревне были красивые, дома хорошие. Сидеть под забором было уютно и безопасно. Сидя на корточках, размечтался Жэка о девке-хохлухе, красивой, статной - они все здесь такие... Вдруг рявкнула бортовая радиостанция - пацаны прыгнули в БТР и мгновенно рванули и исчезли в клубах пыли.

Жэка остался один. Во враждебной деревне со страшными заборами, за каждым из которых могла таится смерть в виде молодухи со снайперской винтовкой, деда с автоматом или пацана с гранатой... Так учили его командиры на спецполигоне, имитирующем украинскую деревню и городские кварталы... Но это была учёба, хоть и изматывающая. В жизни всё оказалось в сотни раз страшнее.

Зуби забарабанили. Тело покрылось холодным потом. Руки судорожно сжимали автомат, а глаза и уши истерично ловили каждое шевеление, каждый звук. Жэка полз. Полз в пыли, ощущая звериный страх...

Вдруг совсем рядом за забором хлопнула дверь дома и раздались шаги. Жэка сжался в комок. Он царапал ногтями грунт, он пытался рыть землю стволом автомата, как палкой, он втискивался в пыль, он хотел зарыться в какую-нибудь норку, как змея... Шаги приближались. Прятаться было поздно. Скрипнула калитка и Жэка, не открывая глаз и отвернувшись, нажал на спусковой крючок. Одиночный выстрел прозвучал глухо и странно. И вслед за ним уши Жэки резануло странным коротким всхлипом и жестяным звоном. Прямо перед ним в пыли на спине лежала стройная девушка и пустое ведро. Голубые глаза девушки смотрели на солнце и в них отражались белые облака.

[Антон Суровый, учитель тр]

ПРОСТО ВОЛОДЬКА
Антон Суровый

Сентябрь, но жарко – под двадцать пять. Мы сидим на сквознячке под старой яблоней и потягиваем прошлогоднее самодельное вино из мелкого синего винограда, который заплёл весь дом. Вино отдаёт добавленной для крепости самогонкой, Володька смеётся – почти как виски.

Соседи из ближайших жилых домов так и зовут его – Володькой, иногда уважительно – Владимирычем, считают человеком отзывчивым и положительным. Володька пьёт в меру, готов поделиться, особенно со стариками-пенсионерами, содержит в порядке дом, ухаживает за садом и огородом, и даже засевает житом и ячменём гектара полтора ничейной земли. Пробовал и пшеницу, но она здесь родит плохо – супесь.

Зелёная поляна, полупокинутая деревушка в подбрюшье Зоны отчуждения, целые кварталы брошенных печальных домов. Красота неописуемая – вокруг безлюдье, леса, поля, превратившиеся в луга, речка Уж с непуганой рыбой. Тишина, чернейшая темень в безлунные ночи, по весне приходят кабаны – трусить со сливовых деревьев хрущей, зимой забегают на огороды волки, но редких людей не трогают - еды и так хватает.

Обсуждаем последние новости про Кравченко и Гонгадзе. Володька смеётся, закусывая салатом из помидоров и жареной картошкой: «Ну, учудили клоуны, последнему дураку понятно, что наших это рук дело». Наши – это ФСБ. Вот уже одиннадцать лет чекисты ловят его, беглеца - в Приамурье и на Северном Кавказе, в Грузии и Азербайджане, ловят в Европе и даже в Аргентине, а он, живой и улыбающийся, сидит вот передо мной, в Богом забытой полесской деревне.

В далёком 1999-м он, ученик Собчака и последователь Ельцина, воспротивился поддержать вызревший в мозгах соратников план по развязыванию второй чеченской войны – со взрывами домов и гебешной провокацией в Дагестане, за что и поплатился. Собственной ликвидации, к счастью, удалось избежать – благодаря природной смекалке и навыкам работы в разведке.

Но пришлось бежать, бросив всё – службу, семью, надежды на демократическое развитие России, прятаться на чердаках и в тоннелях теплотрасс, изменять внешность, запутывать следы, просить милостыню и питаться по помойкам. Он знал – воевать с системой бесполезно, обращаться за помощью – бессмысленно, Органы всегда были, есть и будут истинными хозяевами России.

На его место был посажен двойник, точная копия, неотличимый даже для жены, образцы отпечатков и тканей для идентификации – заменены. Затем двойник стал президентом, снова президентом и обратно премьером, а Россия – авторитарной диктатурой, безнадёжно скатывающейся в азиатский феодализм.

Только здесь, в полесской глуши, к бывшему директору ФСБ, секретарю Совбеза и председателю правительства России, пришёл покой. Крыша над головой, тишина, возня в удовольствие на огороде, ярчайшие звёзды по ночам, раздумья возле печи под треск поленьев – что ещё человеку нужно? Постепенно забывались жена и дочери, Петербург, гебешное прошлое, он перешёл на украинский язык и стал бриться раз в неделю.

Оставляю хозяину гривны, поменянные в Иванкове на его долларовые бумажки – нашёл на одной из гебешных явок, где скрывался после побега - сам Володька на людях справедливо светиться не любит. Садится солнце, повиснув над зазубренным краем соснового леса, ласточки расселись на проводах, ветерок рябит поверхность ставка в конце огорода. Пора прощаться.

Володька выходит проводить меня к машине, укладывает в багажник гостинцы - сумки с картошкой и помидорами и бутыль домашнего вина. Пожимаю его шершавую от хозяйских забот руку, обнимаемся на прощание. Володька улыбается и весь светится покоем и благодушием. Ему здесь хорошо, он счастлив. 

[Красный Ворон]

Брехня

[Стыциан Задрыпин]

Брехня

Совершенно верно, товарищ Ворон. Всё вышенаписанное - наглая, бессмысленная, провокационная ложь выжившего из ума диссидента и врага народа.

Но если Вам вдруг случайно станет известно о местонахождении человека, якобы похожего на якобы тов. Путина, или вы случайно где-либо услышите, что кто-то где-то якобы сталкивался с подобным человеком, требую немедленно известить об этом Органы!

Хайль Путлер!

[Красный Ворон]

Слава Великому Путину!

[Красный Ворон]

Отрывок из прекрасной поэмы Выдающегося поэта Павло Тычины, депутата Верховного Совета УОСР.
Это произведение было создано поэтом в 1938 году прошлого века.
 В поэме изображаются события осени 1920 года, когда легендарная кавбригада Котовского была брошена против больших польских и петлюровских частей, пытавшихся захватить район Винницы. Котовский со своими бойцами блестяще отразил наступление противника.


Не было тут ни орудий, ни бомб, ни лихих пулеметов - чисто работали! Саблей все только - как хряснет, как хрустнет, саблею только по черепу чиркнет и тупо отдастся; звякнет, у шеи, скользнув, резанет - и навеки отхватит голову ту белопольскую, что и слетевши с открытым ртом (словно крикнуть пытаясь) - с коня тут катилась, низом скакала, еще и еще... наконец, докатившись, шеею кверху, подрезанной тыквой, качнувшись вставала; кровь только с шеи густая спешила ей в рот незакрытый, в ноздри, в глаза... А улан безголовый, похожий на куклу, вяло, вдруг выронив саблю, все ниже клонился и ниже... Конь его ржал и носился, а кукла валилась на землю.

Да нет, не только саблей тут врага донимали. Вон сколько польских улан повернуло назад, убегая. Цок, цок, цок! Взяв на темляк вынутую саблю, из нагана выстрелил вдогонку по ним курчавый Оксен. А за ними и Лукьян длинноносый: цок! И уланы, в разные стороны падая, тщетно искали опоры в воздухе. А кони их - вдаль туда, за перелески, перепуганным топотом топотали. И там, на свои седла удивленно оглядываясь, дико храпели...

Слушали чутко далекие дали, а что там такое?

Что там на той на полянке, у леса, где звона от сабель, крика, хрипенья, стенания столько, что все это вместе звуками кверху торчало под мягким, под облачным небом, словно соломенный сноп под щекою ребенка. От тучи хмурились дальние дали и вдруг прояснились. То солнце им из - за тучи весть подавало: отступят котовцы - больше светило светить уж не хочет, и в тучах оконца сплошь занавесками вдруг закрывает. А только котовцы верх одержали - светило, откинувши все занавески, прямо в окошко расплюснутым носом притиснется плотно, брызгает радостным смехом - лучом, и Котовского шею, плечи могучие сверху осветит, на саблях секучих, сабельках острых, что всё так и чешут, - солнце заблещет, солнце блеснет в них, по всем проблестит, да как вдруг заблистает, на остриё на холодное вскочит и с ним заодно во мгновенье в сердце врага оно резко вонзится!

А силы поляков были побольше, но силы какие? Не всяк из уланов знал, за что бился. А наши котовцы, те твердо знали, что бились они за советскую землю, за землю, где уж не видно панов и вовеки не будет. Поляки саблею места искали, куда б уколоть, - и словами, руганью, криком кололи: - На пана идешь, ах ты, быдло! Нна! Тут котовец ему: - Коли пан, - получай же за «быдло»! Мигом тут пан голубой на коне без руки оставался. Сбоку другой наседал на котовца: - Бунтоваць? Босота! Нна! Тут котовец ему: - Коли пан, - получай за «босоту»! Мигом тут пан голубой стал пониже чуть - чуть, безголовым.

- Господи боже, прими мою душу! - кричал, растерявшись, третий улан, когда саблю боец из руки его выбил:

- Матка - бозка, я гибну за Польшу от можа до можа!

- Вот и дурак, что «от можа до можа», - кольнул тут котовец саблей врага: - Ну, и жди... матка - бозка, а как же! Поможет! Да и пырнул его так, что назад вынимать было тесно:

- Душу ты к господу просишь отправить? - Изволь! Это можно) Ой, и сражались на л на поляне, у леса! Над лесом хриплые вороны с криком кружились. В лесу же прозрачном гулкое ухало эхо в деревьях; и дятлы сильнее начали тукать; а белки хвостатые с ели высокой на землю шишки бросали, следили ореховым глазом; «Что там за шум? и нельзя ли немного потише?» А ветер снизу: «Нельзя!» - им ответил и так закачал тут осину, дуб и березу, что листья, как рваные перья, кружились, в страхе летели, все ниже летели, на голую землю падали с шумом! Но белки теперь сквозь кружение листьев видели всё: вдалеке на полянке как крикнет Котовский: - Смело за мною! Орлы! За советы! Вперед! За свободу! - кинулись снова бойцы и чесали направо, налево. Сам же Котовский, как вихрь, на коне на серебряногривом - саблею раз! - И уж враг словно спекся; и саблею снова! - в страхе летели паны, отлетали на голую землю, падали с шумом... И враг уж совсем ослабел, отступая. Только вон тех бы еще одолеть, что пока не сдаются. Только вон тех бы еще опрокинуть, что в лес отступили. Кинулись в лес, налетели да врезались, в кашу смешались!... Не было тут ни орудий, ни бомб, ни лихих пулеметов - чисто работали! Саблей все только как хряснет, как хрустнет. саблею только по черепу чиркнет и тупо отдастся.

- Дастся теперь вам от нас по заслуге! - кричали котовцы, с хрустом рубая. И кости хрустели, уланы ж просились:

- Досць! Достатечне! Сдаюся!

- Сдаешься? - Оксен засмеялся, вдруг он увидел: Кондрат отбивался вдали за дубами.

- Хлопцы! Туда, - и крича во всё горло: - Кондрат, отбивайся! Ну же, скорее! - он врезался в самую гущу, как пуля... Хлопцы же саблями тоже вперед себе путь пробивали:О!... вот теперь уже добре, как будто, - тяжко дыша, котовцы один на другого с гордостью поглядывали. Лукьян: - А что, разве нет? Оксен: - Да добре ж, говорю я, добре? Кони ж бойцов нипочем не стояли спокойно на месте. Всё еще будто играя, вертелись то вправо, то влево. Кони с налитыми страхом глазами тревожно косились: «Нет ли еще где врага? Или всех порубили?» - И, часто ноздри свои раздувая, тяжко боками носили, глухо хрипя своим брюхом, в землю стучали копытом.

Перевел с украинского Николай Браун.

[iii а я ПУТИНА видел !!!]

Ух, лепотственно-то как!
И насколько же по-русскомирски!

ВОТ КАК В МОСКОВИИ К ПРАЗДНИЧКАМ ГОТОВЯТСЯ ПРАВИЛЬНЫМ ПУТЁМ:
сам читал да радовался, а теперь и с Партией поделился восторгами
_____________________________________________________________________

Пантелеймон Романов
  
ДЫМ

Дня за три до престольного праздника председателя сельскою совета вызвали в волость.
   Оставив ребятишек курить самогонку, он пошел с секретарем.
   Проходя по деревне, они посмотрели на трубы и покачали головами: из каждой трубы вилась струйка дыма.
   -- Все работают...-- сказал председатель.-- Думали ли, что доживем до этого: у каждого дома свой завод винокуренный.
   -- Благодать,-- отвечал секретарь,-- не напрасно, выходит, головы-то ломали.
   Через полчаса они вернулись бегом. Председатель стучал в каждое окно и кричал:
   -- Гаси, дьяволы, топку. Объявляю все заводы закрытыми.
   И когда из изб выскакивали испуганные мужики и спрашивали, в чем дело, он кричал:
   -- Агитатор по борьбе приехал. Держи ухо востро. Прячь.
   -- Да куда ж ее девать-то теперь, когда уж затерто все?
   -- Куда хочешь. Хоть телятам выливай. А ежели у какого сукина сына найду, тогда не пеняй.-- И побежал дальше.
   -- На собрание!..-- кричал в другом конце секретарь.
   -- Сейчас, поспеешь, дай убрать-то.
   -- Вот и делай тут дело,-- говорили мужики, бегая с какими-то чугунами, и сталкивались на пороге с ребятишками, которые испуганно смотрели вслед.
   -- Вы чего тут под ногами толчетесь! Вас еще не хватало. Бабы, работай! Волоки чугуны на двор.
   Через полчаса председатель вышел на улицу и посмотрел на трубы. Дыму нигде не было.
   -- Здорово сработали,-- сказал секретарь,-- в момент вся деревня протрезвела.
   -- Дисциплина.
   Приехавший человек, в кожаной куртке с хлястиком сзади и с портфелем в руках, пришел в школу, где было назначено собрание, и прошел через тесную толпу, которая раздвигалась перед ним на обе стороны, как это бывает в церкви, когда проходит начальство.
   Остановившись перед столом, приезжий разобрал портфель, изредка поправляя рукой, закидывая назад волосы, которые у него все рассыпались и свешивались наперед, когда он наклонялся над столом. Потом он несколько времени подозрительным взглядом смотрел на толпу и вдруг неожиданно спросил:
   Самогонку гоните?..
   Все молчали.
   Кто не гонит, поднимите руки.
   Все стояли неподвижно.
   -- Что за черт... -- сказал приезжий.-- Всей деревней валяете! -- И обратился к переднему: -- Ты гонишь?
   -- Никак нет...
   -- Так чего ж ты руки не поднимаешь?
   -- А что ж я один буду?
   -- А ты?..
   -- Никак нет.
   -- Так вот... товарищи, объявляется неделя борьбы с самогонкой: кто перегоняет хлеб на водку, тот совершает величайшее преступление, так как этим самым подрывает народное достояние. Хлеба и так мало, его надо беречь. Понятно?
   -- Чего ж тут понимать. Известное дело...-- сказало несколько голосов.
   -- Ну, вот. И вы сами должны смотреть, если у вас есть такие несознательные члены общества, которые не понимают этого.
   Передние, стоя полукругом перед столом, со снятыми шапками в руках, как стоят, когда слушают проповедь, при последних словах стали оглядываться и водили глазами по рядам, как бы ища, не окажется ли здесь каких-нибудь, несознательных членов.
   -- А то я проезжал по одной деревне, а там почти из каждой трубы дымок вьется...
   -- Нешто можно... Да за такие дела... тут дай бог только прокормиться.
   -- Праздник...-- сказал чей-то нерешительный голос сзади.
   -- Мало ли что праздник. У вас вон тоже праздник, а дыму ведь нет.
   Крайние от окон мужики пригнулись и зачем-то посмотрели на улицу, поводив глазами по небу.
   -- А нельзя эту неделю на ту перенести? -- спросил чей-то нерешительный голос.
   -- Что?..
   Вопрос не повторился.
   -- А по избам пойдете?
   Что там еще?
   Ответа не последовало.
   Через полчаса приезжий, закинув рукой волосы назад, вышел из школы. Все, давя друг друга в сенях, вытеснялись за ним на улицу и, затаив дыхание, ждали, куда пойдет...
   Приезжий стоял с портфелем в руках и водил глазами по крышам изб. Мужички, справляясь с направлением его взгляда, тоже водили глазами.
   -- Дыму, кажется, нигде нет,-- сказал приезжий.
   -- У нас никогда не бывает,-- поспешно ответил председатель, протискавшись вперед.
   -- Это хорошо. А то у ваших соседей из каждой трубы дымок.
   -- Дисциплины нету,-- сказал секретарь.
   -- Ну, так вот... объявляется, значит, неделя борьбы с самогонкой. Слушайтесь председателя и во всем содействуйте ему.
   -- А после этой недели как?..
   -- Что?..
   Никто ничего не ответил.
   -- Наказание божие, -- говорили мужики,-- праздник подходит, все приготовили честь честью, затерли, вдруг нате, пожалуйста.
   -- Скоро еще, пожалуй, объявят, чтоб неделю без порток ходить.
   -- Вроде этого. У людей праздник, а у них -- неделя.
   -- А, может, разводить начинать? -- сказал голос сзади, когда приезжий скрылся за поворотом дороги.
   -- Я те разведу...-- крикнул председатель.-- Раз тебе сказано, что в течение недели -- борьба, значит, ты должен понимать или нет?
   Подошел, запыхавшись, кузнец. Его не было на собрании.
   -- Где пропадал?
   -- Где...-- сказал кузнец, вытирая о фартук руки,-- баба со страху корове вывалила затирку из чугуна, а та нализалась и пошла куролесить, никакого сладу нет.
   -- Прошлый раз так-то тоже прискакали какие-то,-- сказал шорник,-- а у меня ребятишки курили, да так насвистались, шатаются, дьяволята. Один приезжий что-то им сказал, а мой Мишка восьмилетний -- матом его. Ну, прямо, обмерли со старухой.
   -- С ребятами беда. Все с кругу спились.
   -- Заводчики -- своя рука владыка.
   -- Моему Федьке девятый год только пошел, а он кажный божий день пьян и пьян, как стелька.
   -- Молод еще, что же с него спрашивать.
   -- Да, ребятам -- счастье: нашему брату подносить стали, почесть, когда уж женихами были, а эти чуть не с люльки хлещут.
   -- Зато будет, что вспомнить.
   -- На войне уж очень трудно было. Пять лет воевали и скажи, голова кажный день трезвая. Ну, прямо на свет божий глядеть противно было.
   -- А тут опять теперь затеяли. Что ж, они не могли в календарь-то посмотреть; под самый праздник подгадали.
   Председатель что-то долго вглядывался из-под руки в ту сторону, куда уехал агитатор, потом спросил:
   -- Не видали, что, он мостик проехал или нет?
   -- Вон, уже на бугор поднимается,-- сказало несколько голосов, и все посмотрели на председателя. Тот, достав кисет и ни на кого не глядя, стал свертывать папироску.
   -- Да, во время войны замучились. Бывало, праздник подойдет -- водки нет. И ходят все, ровно потеряли что. Матерного слова, бывало, за все святки не услышишь.
   -- Вот это так праздник.
   -- Это что там -- мертвые были.
   -- Эх, когда заводы громили... Вот попили... в слободке, как дорвались до чанов со спиртом, так и пили, покамест смерть не пришла.
   -- Вот это смерть... в сказке только рассказывать.
   -- Да... бывало, по деревне пойдешь, словно вымерла вся: без памяти лежит.
   -- Свободы настоящей нет. Эх,-- сказал кто-то, вздохнув.-- Ведь это сколько даром хлеба-то пропадает -- на этот налог обирают. Ведь ежели бы он целиком-то оставался, тут бы как с осени котел вмазал, ребят в дело запряг и лежи, прохлаждайся. А то вот праздник подходит, а мы, как басурмане...
   -- Наоборот все пошло,-- сказал кто-то,-- прежде под праздник люди были пьяные, коровы трезвые, а теперь люди трезвые, коровые пьяные...
   Кузнец только молча плюнул. Потом, немного погодя, сказал:
   -- Бутылки на две выжрала, анафема.
   -- А какую водку стали было гнать. Прежде, бывало, пьешь,-- мать пресвятая богородица, за что ж ты наказала, и гарью какой-то и дегтем от нее воняет, после головы не подымешь. А теперь только навострились, а они со своими неделями. Да аппараты еще отбирают. Значит, опять на стену лезть.
   -- Нешто они об этом думают? Им одна только забота -- дело развалить.
   -- Да нешто без водки можно? Не говоря уж о том, что душа требует, а и дела без нее никакого не сделаешь: заявление какое подать, в волость идти,-- что ж, ты и явишься с пустыми руками?
   Председатель молча курил и, сплевывая, всё поглядывал на бугор.
   -- Верно, верно,-- отозвались дружные голоса.
   -- Я вот лошадям своим пачпорт опоздал выправить. Им уж давно совершеннолетие вышло, а они у меня без прописки сидели. Думал, засудят. А привез три бутылочки...
   -- Ежели где председатель хороший, понимающий попадется, там жить еще можно.
   -- А главное дело, все равно это ни к чему: раз природой устроено, тут мудри не мудри, все то ж на то ж сойдет.
   -- Это верно... прошлый год всю рожь на водку перегнали, сами не жрамши на одной мякине сидели, а к празднику у кажного полное обзаведение, и на первый же день праздника так насвистались, что как колчушки лежали.
   -- Как же можно... народ-то православный, слава тебе господи, лбы еще не разучились крестить, особливо, где председатель понимающий...
   Председатель докурил папироску и, оглянувшись на бугор, сказал:
   -- Скрылся...
   Все повернулись к нему и замерли.
   -- По случаю праздника... принимая во внимание местные нужды и обстоятельства населения... объявляю заводы... открытыми. Но ухо держи востро. Ежели в эту неделю кого замечу, спуску не дам.
   -- А как же дым-то? -- сказал кто-то сзади.
   -- Дым куда хочешь девай, и ребят пьяных по улице не распускать, а то так-то какой-нибудь нагрянет, а они у вас лыка не вяжут.
   -- Слушайся председателя,-- сказал секретарь.

http://az.lib.ru/r/romanow_p_s/text_2307.shtml

[/font][/size]

[Красный Ворон]

Спосибо тебе товарищ. Харошый раскас. Жызненный.
Вот так вот всю хызнь простого мужыка власть жыдовская и неволит.
Особливо сейчас чижало.
Вот товарищи разобъём жыдов и пендосов тогда и зажывём по настоящему - кажный день будет празник.
Не жызнь тогда будет а малина и померать не захочешь.Такие дела...

[Рабочий антилихент]

Усё пральна, таварисчь! Трударю ВиликаРузскаму, Православнаму (МП), без самагону и без слова матернаво никак на свете не пражыть!   

[Рабочий антилихент]

Спосибо тебе товарищ. Харошый раскас. Жызненный.
Вот так вот всю хызнь простого мужыка власть жыдовская и неволит.
Особливо сейчас чижало.
Вот товарищи разобъём жыдов и пендосов тогда и зажывём по настоящему - кажный день будет празник.
Не жызнь тогда будет а малина и померать не захочешь.Такие дела...

Не савсем ты правый, товарисчь Птиц. Акрамя жыдов и пендосов, истчо ЧУРКОБЕСЫ на всете имеюцца...